– Как же это было?

Мужик поглядывал хмуро и медлил.

– Нам Лакомец рассказывал, божился. Вышел, говорит, я со своим ружьишком, стал, а тут гончие пана кравчего Ольховского…

. – Так, так… – вставил Нардзевский.

– Да ведь не я стоял, а Лакомец, царство ему небесное! Стоит это он тихонько под деревом и ждет. Слышит: тук-тук. Идет. А день был ветреный, хмурый. Идет вниз по камням, а перед ним свет такой, как зимою под утро, когда солнце из-за лесу выходит. Захотелось Лакомцу посмотреть на него: видит, медленно идет старый олень, рослый, что цуговая лошадь, да красивый такой – загляденье. Голову откинул назад. Прицелился Лакомец, да прямо в голову. Не тут-то было. Держит он приклад у щеки и не оленя видит, а только свет, так будто красное солнышко вышло из-за леса и прямо ему глаза заслепило. Ружье у него выпало из рук, Да и сам он бряк наземь… А олень мимо него, стороной прошел. Тут-то он и увидел, что между рогами оленя крест был золотой, от креста-то и шло по лесу это сияние.

– А большой был крест? – спросил серьезно Нардзевский.

– Какое там! Маленькое распятие, толщиной-то всего в два пальца. Мой Лакомец ружье в охапку, и давай бог ноги! Три дня от страха трясся всякий раз, как вспоминал, что хотел подстрелить такого зверя… А если б и впрямь убил… Господи!

– Ты, хоть бы и с распятием встретил, все равно не вытерпел бы.

Мужик сделал вид, что не слышит, и продолжал:

– Теперь, такой вот собачий сын пихты не даст срубить! Что он ее сажал, что ли? Казенный лес и баста. Весь, говорит, казне принадлежит.

– Это верно, лес теперь казенный, – вздохнул Нардзевский – Ну, кончил?

Доезжачий выпрямился и вытер снегом руки.

– Они нам, вельможный пан, и поохотиться с собаками не дадут!..

– Это не твое дело.

– Да ведь говорят, будто Гурно, Крайно, Поромбки, Бжезинки, Маслов, – все немецкий император сдал в аренду молодому пану из Ольхова.